Неточные совпадения
Голова совсем лысая; бакенбарды были по-прежнему
большие, но смятые и перепутанные, как войлок, в каждой точно положено было по комку
снега.
Вагоны, столбы, люди, всё, что было видно, — было занесено с одной стороны
снегом и заносилось всё
больше и
больше.
Он остановился на углу, оглядываясь: у столба для афиш лежала лошадь с оторванной ногой, стоял полицейский, стряхивая перчаткой
снег с шинели, другого вели под руки, а посреди улицы — исковерканные сани, красно-серая куча тряпок, освещенная солнцем; лучи его все
больше выжимали из нее крови, она как бы таяла...
В комнате, ярко освещенной
большой висячей лампой, полулежала в широкой постели, среди множества подушек, точно в сугробе
снега, черноволосая женщина с
большим носом и огромными глазами на темном лице.
За окном буйно кружилась, выла и свистела вьюга, бросая в стекла
снегом, изредка в белых вихрях появлялся, исчезал
большой, черный, бородатый царь на толстом, неподвижном коне, он сдерживал коня, как бы потеряв путь, не зная, куда ехать.
Его обогнал жандарм, но он и черная тень его — все было сказочно, так же, как деревья, вылепленные из
снега, луна, величиною в чайное блюдечко,
большая звезда около нее и синеватое, точно лед, небо — высоко над белыми холмами, над красным пятном костра в селе у церкви; не верилось, что там живут бунтовщики.
По площади ползали окровавленные люди, другие молча подбирали их, несли куда-то; валялось много шапок, галош;
большая серая шаль лежала комом, точно в ней был завернут ребенок, а около ее, на
снеге — темная кисть руки вверх ладонью.
Заходило солнце,
снег на памятнике царя сверкал рубинами, быстро шли гимназистки и гимназисты с коньками в руках; проехали сани, запряженные парой серых лошадей; лошади были покрыты голубой сеткой, в санях сидел
большой военный человек, два полицейских скакали за ним, черные кони блестели, точно начищенные ваксой.
Но все еще пустая Лена; кое-где на лугах видны
большие кучи
снегу — это стога сена; кое-где три-четыре двора, есть хижины, буквально заваленные
снегом, с отверстиями, то есть окошками, в которых вставлены льдины вместо стекол: ничего, тепло, только на улицу ничего не видать.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь раз
больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий
снег ничего не было видно.
Нехлюдову вспомнилось всё это и
больше всего счастливое чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом, на лицо сыплется с задетых дугой веток
снег, телу тепло, лицу свежо, и на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже мой, как всё это было мучительно и трудно!..
В два «небанных дня» работы было еще
больше по разному домашнему хозяйству, и вдобавок хозяин посылал на уборку двора своего дома, вывозку мусора, чистку
снега с крыши.
И десятилетний «дармоедище» начинает свой рабочий день, таща босиком по
снегу или грязи на помойку полную лоханку
больше себя.
Мы уже весело шагали по Басманной, совершенно безлюдной и тоже темной. Иногда натыкались на тумбы, занесенные мягким
снегом. Еще площадь.
Большой фонарь освещает над нами подобие окна с темными и непонятными фигурами.
Движение было
большое, особенно было оно в начале зимы, по
снегу, когда помещики приезжали проводить зиму в Москве. За дормезами и возками цугом тащились целые обозы богатых помещиков, а небогатые тоже тянулись за ними.
На другой день после приезда в Москву мне пришлось из Лефортова отправиться в Хамовники, в Теплый переулок. Денег в кармане в обрез: два двугривенных да медяки. А погода такая, что сапог
больше изорвешь. Обледенелые нечищеные тротуары да талый
снег на огромных булыгах. Зима еще не устоялась.
Я заметил, что в этих местах
снега было гораздо
больше, чем на реке Кулумбе. Глубина его местами доходила почти до колен. Идти по такому
снегу было трудно. В течение часа удавалось сделать 2 км, не
больше.
На
большом поваленном дереве, занесенном
снегом, действительно виднелись его следы.
Между тем погода начала хмуриться, небо опять заволокло тучами. Резкие порывы ветра подымали
снег с земли. Воздух был наполнен снежной пылью, по реке кружились вихри. В одних местах ветром совершенно сдуло
снег со льда, в других, наоборот, намело
большие сугробы. За день все сильно прозябли. Наша одежда износилась и уже не защищала от холода.
По отношению к человеку природа безжалостна. После короткой ласки она вдруг нападает и как будто нарочно старается подчеркнуть его беспомощность. Путешественнику постоянно приходится иметь дело со стихиями: дождь, ветер, наводнение, гнус, болота, холод,
снег и т.д. Даже самый лес представляет собой стихию. Дерсу
больше нас был в соответствии с окружающей его обстановкой.
После пурги степь казалась безжизненной и пустынной. Гуси, утки, чайки, крохали — все куда-то исчезли. По буро-желтому фону
большими пятнами белели болота, покрытые
снегом. Идти было славно, мокрая земля подмерзла и выдерживала тяжесть ноги человека. Скоро мы вышли на реку и через час были на биваке.
Чем
больше засыпало нас
снегом, тем теплее становилось в нашем импровизированном шалаше. Капанье сверху прекратилось. Снаружи доносилось завывание ветра. Точно где-то гудели гудки, звонили в колокола и отпевали покойников. Потом мне стали грезиться какие-то пляски, куда-то я медленно падал, все ниже и ниже, и наконец погрузился в долгий и глубокий сон… Так, вероятно, мы проспали 12 часов.
И пальцы Веры Павловны забывают шить, и шитье опустилось из опустившихся рук, и Вера Павловна немного побледнела, вспыхнула, побледнела
больше, огонь коснулся ее запылавших щек, — миг, и они побелели, как
снег, она с блуждающими глазами уже бежала в комнату мужа, бросилась на колени к нему, судорожно обняла его, положила голову к нему на плечо, чтобы поддержало оно ее голову, чтобы скрыло оно лицо ее, задыхающимся голосом проговорила: «Милый мой, я люблю его», и зарыдала.
В знак согласия Иона дергает вожжи, отчего со спины лошади и с его плеч сыплются пласты
снега… Военный садится в сани. Извозчик чмокает губами, вытягивает по-лебединому шею, приподнимается и
больше по привычке, чем по нужде, машет кнутом. Лошаденка тоже вытягивает шею, кривит свои палкообразные ноги и нерешительно двигается с места…
Заяц-русак жил зимою подле деревни. Когда пришла ночь, он поднял одно ухо, послушал; потом поднял другое, поводил усами, понюхал и сел на задние лапы. Потом он прыгнул раз-другой по глубокому
снегу и опять сел на задние лапы и стал оглядываться. Со всех сторон ничего не было видно, кроме
снега.
Снег лежал волнами и блестел, как сахар. Над головой зайца стоял морозный пар, и сквозь этот пар виднелись
большие яркие звезды.
Жаль, что Сибирь так скверно управляется. Выбор генерал-губернаторов особенно несчастен. Не знаю, каков Муравьев; он известен умом и способностями; остальные были никуда не годны. Сибирь имеет
большую будущность — на нее смотрят только как на подвал, в котором много золота, много меху и другого добра, но который холоден, занесен
снегом, беден средствами жизни, не изрезан дорогами, не населен. Это неверно.
Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет двенадцати хотела умереть. «Мне все казалось, — писала она, — что я попала ошибкой в эту жизнь и что скоро ворочусь домой — но где же был мой дом?.. уезжая из Петербурга, я видела
большой сугроб
снега на могиле моего отца; моя мать, оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге… я горячо плакала и молила бога взять меня скорей домой».
Шеерман в тулупе,
большая борода вся в
снегу.
Продрогнув на
снегу, чувствуя, что обморозил уши, я собрал западни и клетки, перелез через забор в дедов сад и пошел домой, — ворота на улицу были открыты, огромный мужик сводил со двора тройку лошадей, запряженных в
большие крытые сани, лошади густо курились паром, мужик весело посвистывал, — у меня дрогнуло сердце.
Григорий сорвал с плеч ее тлевшую попону и, переламываясь пополам, стал метать лопатою в дверь мастерской
большие комья
снега; дядя прыгал около него с топором в руках; дед бежал около бабушки, бросая в нее
снегом; она сунула бутыль в сугроб, бросилась к воротам, отворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила...
У каждого из нас веревка, на конце ее загнут крючком
большой гвоздь; зацепив им тесины или жерди, мы волокли их по
снегу и по льду, — сторожа почти никогда не замечали нас, а заметив — не могли догнать.
Чем выше мы поднимались, тем
больше было
снегу. Увидя вверху просвет, я обрадовался, думая, что вершина недалеко, но радость оказалась преждевременной: то были кедровые стланцы. Хорошо, что они не занимали
большого пространства. Пробравшись сквозь них, мы ступили на гольцы, лишенные всякой растительности. Я посмотрел на барометр — стрелка показывала 760 м.
Тигр не шел прямо, а выбирал такие места, где было меньше
снегу, где гуще были заросли и
больше бурелома. В одном месте он взобрался на поваленное дерево и долго стоял на нем, но вдруг чего-то испугался, прыгнул на землю и несколько метров полз на животе. Время от времени он останавливался и прислушивался; когда мы приближались, то уходил сперва прыжками, а потом шагом и рысью.
Сразу от бивака начинался подъем. Чем выше мы взбирались в гору, тем
больше было
снега. На самом перевале он был по колено. Темно-зеленый хвойный лес оделся в белый убор и от этого имел праздничный вид. Отяжелевшие от
снега ветви елей пригнулись книзу и в таком напряжении находились до тех пор, пока случайно упавшая сверху веточка или еловая шишка не стряхивала пышные белые комья, обдавая проходящих мимо людей холодной снежной пылью.
Целый день мы работали не покладая рук, даже не останавливаясь на обед, и все же прошли не
больше 10 км. Бурелом, наледи, кочковатые болота, провалы между камней, занесенные
снегом, создавали такие препятствия, что за 8 часов пути нам удалось сделать только 4,5 км, что составляет в среднем 560 м/ч. К вечеру мы подошли к гребню Сихотэ-Алиня. Барометр показывал 700 м.
Старик таза тоже отказался лезть на дерево. Тогда я решил взобраться на кедр сам. Ствол его был ровный, гладкий и с подветренной стороны запорошенный
снегом. С
большими усилиями я поднялся не более как на три метра. У меня скоро озябли руки, и я должен был спуститься обратно на землю.
В окрестностях залива Рында есть пятнистые олени. Они держатся на полуострове Егорова, окаймляющем залив с северо-востока. Раньше их здесь было гораздо
больше. В 1904 году выпали глубокие
снега, и тогда много оленей погибло от голода.
Утром 17 декабря состояние погоды не изменилось к лучшему. Ветер дул с прежней силой: анемометр показывал 220, термометр — 30°С. Несмотря на это, мы все-таки пошли дальше. Заметно, что к западу от Сихотэ-Алиня
снегу было значительно
больше, чем в прибрежном районе.
Чем дальше мы углублялись в горы, тем
больше было
снега.
Погода была хорошая: морозно и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная:
снег был глубокий и праховый. Осадки
снега в лесу не было, да еще снежок выпал, накануне, так что лыжи уходили в
снег на четверть, а где и
больше.
Наблюдается также небольшая разница в числе дней с осадками: в Тымовском их
больше — 116 со
снегом и 76 с дождем; сумма же осадков в обоих округах дает более значительную разницу, почти на 300 mm., причем наибольшее количество сырости приходится на долю Александровского.
На широких, белых, как
снег, парусах и то́пселях одни за другими вылетают длинные расшивы с высокими носами, с узкими кормами, с бортами, огороженными низкими перильцами; вдогонку за ними бегут
большие, грузные, но легкие на ходу гусянки с небольшой оснасткой и с низкими, открытыми бортами; дальше черепашьим шагом плетутся нагруженные пермскою солью уемистые, неуклюжие ладьи, бархоты, шитики и проконопаченные мочалом межеумки, вдали сверкают белизной ветлужские сплавные беляны, чернеют густо осмоленные кладнушки.
В усадьбе и около нее с каждым днем становится тише; домашняя припасуха уж кончилась, только молотьба еще в полном ходу и будет продолжаться до самых святок. В доме зимние рамы вставили, печки топить начали; после обеда, часов до шести, сумерничают, а потом и свечи зажигают; сенные девушки уж
больше недели как уселись за пряжу и работают до петухов, а утром, чуть свет забрезжит, и опять на ногах. Наконец в половине октября выпадает первый
снег прямо на мерзлую землю.
— А он бы
больше дрыхнул на козлах. Сидит да носом клюет. Нет чтобы
снегом потереть лицо. Как мы сегодня к Урсиловым поедем, и не придумаю!
Просто-напросто все злоключения сами собой стали учащаться, наворачиваться друг на друга, шириться и расти, подобно тому, как маленький снежный комочек, толкаемый ногами ребят, сам собою, от прилипающего к нему талого
снега, становится все
больше,
больше вырастает выше человеческого роста и, наконец, одним последним небольшим усилием свергается в овраг и скатывается вниз огромной лавиной.
Кустарник скоро совсем окончился. Передо мной было
большое круглое болото, занесенное
снегом, из-под белой пелены которого торчали редкие кочки. На противоположном конце болота, между деревьями, выглядывали белые стены какой-то хаты. «Вероятно, здесь живет ириновский лесник, — подумал я. — Надо зайти и расспросить у него дорогу».
Вид в
снегах быстро бегущей реки, летняя кухня на острову, высокие к ней переходы, другой остров с
большими и стройными деревьями, опушенными инеем, а вдали выпуклоутесистая Челяевская гора — вся эта картина произвела на меня приятное, успокоительное впечатление.
Одни морозы сковали поверхность реки, и сквозь прозрачный лед было видно, как бежит вода, как она завертывается кругами и как скачут иногда по ней белые пузыри [Редко бывает, чтоб
большая река становилась без
снега.
В Чурасове крестьянские избы, крытые дранью, с
большими окнами, стояли как-то высоко и весело; вокруг них и на улице
снег казался мелок: так все было уезжено и укатано; господский двор вычищен, выметен, и дорога у подъезда усыпана песком; около двух каменных церквей также все было прибрано.
Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в
снег и ничего уж
больше не чувствовал.